Трудности современного сознания в изучении богослужебного пения

Внутреннее делание. Иисусова молитва

Иисусова молитва как молитвенная практика трудно совместима с современными представлениями и методами познания. Иисусова молитва не является «ни философским умозрением, ни научным анализом, ни эстетической интуицией, ни нравственной работой, практика Иисусовой молитвы не укладывается ни в одну из форм деятельности современного человека» (стр69).
В то же время Иисусова молитва называется даже не молитвой, а «умным деланием», т. е. предполагается  занятость именно умственных сил. Св. Григорий Синаит называет Иисусову молитву «умным воплем внутри», т. е. истинная молитва должна быть таким призыванием Бога, которое совершалась бы с максимальным напряжением всех способностей души.  
Первое, что можно отметить, что молитва совершается тайно в глубине сердца, по слову Евангелия: «Ты же, когда молишься, войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись Отцу Твоему, Который втайне» (Матф. 6,6). Потайная комната – это сердце человека, куда нужно войти, затворив дверь от всех земных образов и представлений, чтобы молитва, вышла за пределы чувств и понятий. Что же остается? Аскетическое творение молитвы в духе, но современный человек в большей степени душевный человек и он «не принимает то, что от Духа Божия», и есть опасность принять душевное за духовное. 
Чтобы чисто творить духовную молитву, человек, в своем трисоставном единстве духа, души и тела, должен в аскетической практике привести тело и душу в способность содействовать пламенению духа. «Огонь пришел Я низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся» (Лук. 12, 49). Подвижник, в котором Бог возжег пламя духа, обращается уже не к преходящему облику мира, а в «умном делании» «созерцает сокровенный вечный лик».
Различают три вида молитвы. Молящийся первым образом молитвы знает, что Бог, превышающий всякий образ и всякое представление, не может быть достигнут ни чувством, ни мыслью. Однако если он обратится к чувственной или мечтательной молитве, что более свойственно его не преображенной природе, то может принять ложь за истину и попасть в состояние прельщения («прелесть»). 
Сущность второго образа молитвы заключается в непрестанной брани с приходящими извне мыслями и чувствами, отвлекающими от слов молитвы. Отличительной чертой такой молитвы является то, что происходит она в голове, а «помышления злые исходят из сердца», но новоначальный не видит их, так как не внимает сердцу» (преп. Симеон). 
 Третий образ молитвы «невероятен». «В процессе этой молитвы ум, нисходя в сердце и водворяясь в нем, входит во внутреннюю тайную клеть и, закрывая за собой дверь от вещей и предметов мира, делается недоступным для умозаключений и чувственных восприятий», что для душевного человека, не принимающего духовного, непостижимо! Для подвижника именно здесь «осуществляется тайна живого опыта Богопознания, не имеющего ничего общего ни с какими-либо умозрениями, ни с философскими концепциями, ни с научными представлениями, ни с художественными вдохновениями и ни с чувственными фантазиями; именно здесь человек познает благость Господню, по слову Святого Писания: «Вкусите и видите, яко благ Господь» (Пс. 33, 9). 
Молитва третьего образа, или молитва погружения ума в сердце, порождает собственно богослужебное пение, конкретными проявлениями которого могут служить византийское осмогласие, григорианское пение и древнерусская богослужебная певческая система. Их «основополагающим принципом является строгая, чисто вокальная монодийность, в которой каждая мелодическая структура закреплена за определенным текстом, временем, литургическим действием. Их мелодизм сцементирован единым интонационно-ритмическим строем, который вместе с монолитностью монодии является воплощением того Единства, которого достигает ум, молитвенно водворенный в сердце и освободившийся от множественности мира»

(стр. 61).

Трудности современного сознания в изучении Богослужебного пения

Появление в нашей жизни феномена древнерусского богослужебного пения, буквально возникшего из бездны исторического небытия, есть настоящее чудо, - пишет исследователь и композитор В. Мартынов.
Нужно относиться к нему не как к объекту изучения, но как к средству спасения, как к возможности исправления ошибочности нашего мира и раздробленности нашего сознания. 
Если опыт изучения богослужебного пения использовать как «средство обретения живого духовного синтеза», то что встанет препятствием?
Во-первых, отсутствие подобного опыта. Поэтому обращение к этой теме поднимается не ради механического расширения знаний, а ради изменения своего мышления для обретения живого духовного восприятия. А также препятствием будет уже сформированное «вымывание внутреннего смысла из всех форм христианской жизни». Это характерно для западноевропейской культуры, взявшей в основу религиозного опыта требование «подражания Христу», которое совершается (что увидеть особенно важно), собственно человеческими силами. Задачи восточной аскетики в корне другие: это – «теозис», т. е. преображение Богом человеческой природы через освящение благодатию. 
Чем же измененные акценты религиозного опыта Запада повлияли на сознание? Создание вещественных образов в воображении совершенно чуждо Иисусовой молитве, но «манера западного мышления стала доминирующим фактором современного сознания». Идея «отчуждения и отстраненности» от Бога через внешний художественный акт подражания – таков путь западной Церкви, в то время как на Востоке «все виды художественной деятельности превращаются в аскетический факт» (стр. 47).
Древнерусское «богослужебное пение» является аскетической дисциплиной и его жизненным нервом является внутренняя умно-сердечная Иисусова молитва. В Следованной Псалтири есть указание: за пропущенные службы какое количество молитв надо прочитать, таким образом, все «молитвенное многообразие» может быть сведено к творению Иисусовой молитвы, и она является тем «зерном, из которого вырастает грандиозное дерево молитвословий Типикона» (стр. 54). Даже присутствуя на Богослужении, ум приучается к аскетическому мышлению через творение безвидной Иисусовой молитвы, и сосредоточенность, которую святые Отцы называют «трезвением» помогает воспринимать «жемчужину церковной культуры», и одно из ее выражений - богослужебное пение.

Пути воцерковления сознания

Современное сознание настолько затерло религиозные истины, что обрело «метафизическую глухоту». Восточная традиция до сих пор сохраняет «принципы синергийности», западная – отступила, в результате на одни и те же предметы установились совершенно различные взгляды. Можно даже добавить, что между ними образовалась непроходимая пропасть. 
Начнем с понятия «человек – образ Божий», и сразу обозначаются два разных понимания. Блаженный Августин полагал, что «через познание души человек может прийти к познанию Бога», т. е. применяя субъективно-психологический метод к богословию, он «хочет возвыситься до понятия о Боге, исходя из понятия о духе человеческом»! Что из этого выходит? Свойства конечного (людского) должны быть приписаны к Бесконечному. Так, западное богословие мыслит «небесное как идеализированную картину земного».
Неверная предпосылка отразилась и на понимании земного и небесного. Не отступая от откровений Богооткровенной религии, Восточное богословие «мыслит земное как икону небесного». Почему? 
Для такого понимания «необходимо измениться, отказаться от привычных устоев и принципов, и перейти от художественной интуиции к интуиции аскетической». Св. Григорий Нисский, в противоположность бл. Августину, говорит, что откровение Бога «ведет к познанию человека». Восточное богословие через небо смотрит на землю, а западное – по земному судит о небесном.
Соответственно возникает и различное понимание богослужебного пения. Западное богословие мыслит «небесное ангельское пение как идеальный образ земной музыки», а «богослужебное пение есть всего лишь идеальная музыка, только более возвышенная и благочестивая». 
Какое удивительное видение предлагает восточное богословие: «земное богослужебное пение – икона небесного ангельского пения», а вовсе не идеализация земной музыки, и даже более того, принципиально отличается от феномена музыки. 
Объявив методами богопознания интеллектуализм и психологизм, западное богословие внесло изменения и в молитвенную практику. Это был сокрушительный удар по основам веры. 
О том, как далеко разошлись пути восточного и западного богопознания, и какая «непроходимая пропасть пролегла между ними», свидетельствует полное отвержение восточной молитвенной практики и учения Григория Паламы о причастности человека благодати! Возникшие споры и требование немедленного искоренения и осуждения исихазма со стороны западного богословия, «окончились полной победой восточных аскетических принципов на константинопольском соборе в 1351 г». 
Откровение богословской мысли, и обобщение восточного опыта исихазма, стали основой понимания, что «человеческая природа делается способной вместить в себя божественные энергии (стяжание благодати). Причем «соединение двух энергий - энергии человеческой с нетварной божественной энергией в православии обозначается термином «синергия», а результатом соединения является «обожение». Так конечное становится иконой бесконечного, а земное иконой небесного.
Такие лекции читал сестрам в монастыре исследователь древнерусского богослужебного пения, композитор и философ В. И. Мартынов: 
«В православии впервые раскрывается механизм принципа иконности. Только теперь становится по-настоящему ясно, каким образом земное богослужебное пение становится иконой небесного ангельского пения и в чем заключается разница между богослужебным пением и музыкой. Богослужебное пение есть пение преображенного человека, значит, богослужебное пение есть синергийный процесс, в то время как музыка есть процесс, реализующий энергетический потенциал только человеческого естества, стало быть процесс одноэнергийный».
Конечно, для нас и наших современников представляет значительный интерес особенности расхождения двух мнений и соответственно двух духовных практик, потому что мы чувствуем на себе остаточную печать западного мышления, а входя в новую культуру богослужебной практики и келейной молитвы, нужно отсечь опасные направления. А они прикровенны и, казалось бы, лежат на поверхности. 
Например, чем не привлекательно желание «подражать Христу»? Исполнять заповеди и искать Божией благодати – одно, а стать параллельно существующей некоей иллюзорной копией – это совсем другое. Формула «подражания» расходится с формулой ап. Петра, который в своем послании обращается не к подражателям, а к «причастникам Божественного естества» (2 Петра гл. 1,4). 
Далее, отмечает В. И. Мартынов, что «принцип подражания это не интеллектуальный, а руководящий принцип в западной аскетике. Он и повлекл за собой расстройства молитвенной практики и появления аномальных форм молитвы, выраженных в воображении. Причем единственно реально существующей энергией здесь является психическая энергия человека».
Аналогично происходят этапы становления западноевропейской музыки, в основе которого коренится «магическое звуковое расцвечивание», и соответственно утрата синергийности, которая равнозначна «расцерковлению сознания». 
Небольшой экскурс в историю богослужебного пения дополнен видеоматериалами фрагментов лекций  «Богослужебное пении Московской Руси», и книгой

В. И. Мартынов  «Культура, иконосфера и богослужебное пение Московской Руси» (МОК, 2014 г.)

© Игумения Ксения (Зайцева)